Когда с него сняли наручники, кисти рук обожгло болью, они загудели, зачесались, будто от комариных укусов. Ноги обмякли, его бросило на скамью в металлической клетке. Он опустил голову, стараясь не встретиться взглядом с Розой. Она сидела в первом ряду напротив краснощекого здоровяка в черной мантии, высматривавшего что–то или кого–то в зале своими рыбьими глазами.
«Этот меня заживо похоронит в безводном аквариуме… Под «вышку» подведет. Я для него уже полудохлый лещ на крючке.Осталось закоптить и подвесить, но сначала – мордой в ведро…» — думал подсудимый по фамилии Самозванцев.
Интуиция, а точнее – какое–то животное чутье его никогда не обманывало. Он с детства всегда больше чувствовал, чем понимал. И умел метафорично выражать, объяснять свои ощущения. И себе самому, и другим людям. Но эта его способность восхищала лишь давних приятелей — медленно спивавшихся в своей кастовой интеллигентной компании полунищих провинциальных непризнанных гениев. Эта болотная засасывающая среда с бесполезными разговорами под дешевую выпивку и дерущее горло курево держала его цепко и долго.
Здесь, в приграничном украинском большом городе, где все говорят по-русски, он родился. Почти сорок лет назад. Учился в престижной математической школе. Ее называли «обкомовской» в прошлом веке — то ли потому что отстроили ее рядом с обкомом партии еще при Хрущеве, то ли потому что при последнем главном коммунисте Союза Горбачеве в ней учились в основном дети партийных клерков. А у Самозванцева мама работала учительницей. Преподавала математику и была классным руководителем того самого класса, в котором учился и её сын Лева…
Судебное заседание началось фактически без подсудимого. То есть обвиняемый, конечно, сидел на своем позорном месте, но на самом деле он был далеко от этого казематного зала с обветшалыми стенами, со скрипящей, как в партере захолустного театра, скамеечной рухлядью и грязным потолком в черных пятнах. Воспоминания занавесили для Самозванцева реальность.
Роза смотрела только на него. Она сидела, согнутая, на краешке жесткого деревянного кресла, притягивая высокомерный взгляд судьи. Ее одежда выглядела убогой и поминальной – черный платок, серый вязаный толстый свитер с воротником до подбородка, шерстяная коричневая длинная юбка, ботинки, похожие на калоши…
Роза каждый раз вздрагивала, когда имя Самозванцева упоминала в обвинительных речах самодовольная вульгарная баба, втиснутая в форму прокурора. Эта пышногрудая темпераментная молодая женщина в погонах раздражала и пугала Розу театральным, хрипловатым и сильным голосом, шарами грудей, подрагивающих под облегающем кителем; её большой толстогубый рот в блестках яркой помады вызывающе артикулировал.
Самозванцев зажмурился и представил себе озорную рыжую девчонку со смешинкой в глазах, они гуляли в харьковском сквере у фонтана, названного почему–то «Зеркальной струей». Девушка плавно кружилась перед Самозванцевым в коротеньком легком летнем платье. Рыжие волосы. Летнее платье. Большие алые розы на зеленоватом фоне. Она хохотала, приговаривая: «Мамочка, ты попал! Ты влюбился в дворовую девчонку, я — не отличница, я – «удов»… Ну, ты сам знаешь! Ха – ха – ха! И родители у меня… Ты тоже знаешь… А ты в меня влюбился, правда? Тебя мама за это накажет, шахматист! Мамочка, ты круто попал! Ты мой …»
«Мамочкой» Самозванцева называли в юности практически все его сверстники. Он так привык к этому прозвищу, прилипшему к нему когда–то в школе, что в юности иногда даже представлялся так новым знакомым ребятам. Ему в глубине души даже нравилось быть «Мамочкой», прозвище вовсе не обижало его, оно казалось теплым и нежным, ласковым.
Он не стремился к лидерству, как другие пацаны. Ему было уютно и спокойно под опекой сильной, родной ему умной и взрослой женщины, которая решала всё за двоих. Мама видела в нем будущего ученого, такого же знаменитого, как его дедушка и ее отец… А он мечтал стать «королем шахмат». Таким, как его кумир Фишер!
Мама к профессиональному спорту относилась скептически. Но увлечение сына шахматами поощряла. «Твой дедушка очень любил шахматы, считал эту игру бездонным колодцем, спасающим интеллигенцию от интеллектуального истощения! Занимайся на здоровье, сыночек, играй в турнирах, если хочешь. Только, я тебя умоляю, Левочка, миленький… Пожалуйста, без фанатизма. Бог с ним, с твоим Фишером! Зато у тебя дед был академиком, и ты можешь…» — говорила мама.
Он не возражал, не спорил, но «без фанатизма» у него не получалось. Занимался упорно, в юношеских турнирах сражался до влажных ладоней, тяжело, болезненно переживал поражения, бурно радовался победам, чувствовал себя счастливым, завоевав звание мастера спорта… Мама ко всему этому оставалась безучастной. Лишь время от времени повторяла: «Сыночек, без фанатизма! Это всего лишь игра такая – шахматы… Больше думай о математике! Шахматами сыт не будешь, а математика прокормит…» Он не пытался ее переубедить, хотя внутренне был с ней не согласен. И даже чуточку обижен на нее. На ее равнодушие к его спортивным успехам.
Однажды мама строго сказала ему дома: «Сыночек, ты слишком много играешь в турнирах, пропускаешь занятия в школе, а у тебя выпускной класс… Так ты только в физкультурный поступишь, говорят, мастеров там берут, не глядя в аттестат…»
Мама смотрела на него с укором и выговаривала: «А эта твоя поклонница… всюду таскается за тобой! Зачем? Ее Розой зовут? Так вот она, если и Роза, то дикая… Мне сказали, что эта девочка из соседнего двора растет совершенно без родительского присмотра, что она из неблагополучной семьи…» «А я, по-твоему, из благополучной, мама?» — дрожащим голосом спросил Лева. «О чем ты спрашиваешь? Ты с ума сошел?! Нашу семью все знают! Уважают! Ты живешь на улице имени своего великого деда, моего отца! Как ты смеешь…» «А кто мой отец? И был ли папа по фамилии Самозванцев? У нас ведь даже фамилии с тобой разные, мама. Ты – Холодногорская, как дедушка… А я…». «Замолчи! Ты спятил уже от этих своих шахмат! Ты связался с этой…» «Не называй ее так, мама. Она не виновата…» «А я виновата? Чем я виновата? В чем моя вина? Может быть, в том, что не искала тебе отчима? В том, что живу ради тебя?» Она расплакалась и ушла в свою комнату.
Когда случившаяся вскоре тяжелая болезнь унесла маму из жизни, Лева часто вспоминал этот эпизод и винил себя за то, что так и не попросил прощения.
Самозванцев в молодости часами просиживал перед монитором компьютера, за шахматной доской, обложившись книгами, номерами журнала «64», газеты «Ладья». Изучал дебюты, этюдные окончания, анализировал новинки в сыгранных партиях шахматных корифеев. Он восхищался, что называется, гроссмейстерскими открытиями «по первой линии».
Его натренированная память впитывала мегабайты информации. Но на официальных турнирах в решающих партиях она нередко давала сбои. Он волновался и делал роковые неточные ходы. Ему чего–то не хватало в шахматных войнах. Чуть–чуть, самой малости. То ли жесткости, то ли дерзости, то ли хладнокровия, то ли еще чего…
Дома, на кухне, за чашкой чая он мог обыграть любого харьковского гроссмейстера. А в турнирах – у международного мастера Самозванцева с гроссами побед не получалось. Ему уже можно было и не пытаться выполнить гроссмейстерскую норму. Он работал тренером, неплохо зарабатывал и без высшего шахматного звания. Но амбиция – не затасканный костюм, ее не скинуть, не исключить в одночасье из своего гардероба. Она, как сильный антибиотик, владеет всем человеческим организмом, всем его существом, проникает в сознание и управляет им. Она, как властная, сильная, страстная, любимая женщина, может поднять мужчину на пьедестал или опустить на самое дно…
Самозванцев докатился до хронического алкоголизма. Сначала до оптимистично-бесшабашного, после работы. Потом – сдержанно-агрессивного, под воздействием химических реакций внутри тела, проводя массу времени в неравных боях с похмельным синдромом. И, в конце концов, - отвязанного, бесконтрольного, беспамятного, с приступами психических припадков и бредовыми помойными потоками сознания…
Самозванцев вдруг на несколько мгновений вернулся к реальности, он почему-то поднял глаза и удивился тому, что увидел: огромная жирная муха кружилась над надувающим красные щеки судьей.
Она вертелась перед его картофельным носом, будто целилась в отвратительный жировик под его ноздрями. Нагло, громко, демонстративно жужжала. Судья дергался, отмахивался, уклонялся; в многолюдном партере слышался невнятный гул и скрип. И Бог знает, чем обернулось бы правосудие по вине назойливого насекомого, если бы муха не соблазнилась плесенью на потолке. Она набрала высоту и неожиданно угодила в липкую заметную паутину, которая плавно колыхалась над широкой люстрой из фальшивого хрусталя. Судья надменно посмотрел на муху в паутине и плотоядно улыбнулся.
Самозванцев не слышал ни обвинительной речи разгневанной дамы в погонах со звездами, ни вялого и унылого мучительного монолога заики – адвоката, от которого несло чесноком. До усталого человека в железной клетке доносились лишь всхлипы и вздохи женщины в первом ряду.
Это она, Роза, уговорила его уехать из Харькова: «Поедем, поживем на берегу Волги. Там у меня есть дом в рыбацком поселке. Я – богатая наследница, у меня дед – рыбак, а ты думал – бесприданница?..»
Он тогда пожал плечами. А она уговаривала: «Ты подумай: чистый воздух, красота, великая щедрая река, люди все добрые, приветливые, все простые… Ты пить бросишь, ребятишек шахматам будешь учить, заживем!»
Самозванцев не возражал, но долго не решался. А после очередного тяжелого запоя и дебоша в шахматном клубе, после увольнения — решился. «Поедем на твою Волгу, Роза!» — обречено сказал шахматист, только-только с бодуна, сидя на кухне в трусах, носках и помятой майке. Он сделал несколько жадных глотков остывшего крепкого чая из граненого стакана, и заголосил: «Течет река – Волга, а мне уж сорок лет…».
Вдруг где-то совсем близко раздался голос Розы. Он поднял глаза и увидел ее, стоящую лицом к судье. Она отвечала на какой–то вопрос, отвечала сбивчиво, сумбурно, взволновано, отвечала невнятно: «… червяка пожалеет, на крючок не посадит… Потому и не рыбак. Он же…».
Роза разрыдалась, закрыла лицо руками. Ей принесли стакан с водой. Она отхлебнула, но снова истерично расплакалась. Судья объявил перерыв и вышел из зала через служебную дверь за своим креслом.
Самозванцев почему–то вспомнил, как в первый раз сделал предложение Розе. Они уже жили вместе полтора года. В его просторной квартире на улице академика Холодногорского – его родного деда. Они тогда возвращались из «спального» рабочего района с пятиэтажными панельными «хрущевками». В одной из них отмечали день рождения лучшей подружки Розы.
Самозванцев был навеселе, и в метро на станции «Пролетарская» он вдруг не без пафоса произнес: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Давай поженимся, Роза! Хочешь?»
«Не хочу! Раньше хотела, а сейчас не хочу. Я знаю, что мое место на Пролетарской! Ты ведь это хотел подчеркнуть? Извини, что я не из академиков, наверное, мама твоя не ошиблась… Ну, какая мы пара?..»
«Мама тут причем? Мамы нет уже, ты забыла? Я виноват перед ней…» «Извини, я не хотела… Но ты… Другую станцию не нашел, чтобы предложение сделать?»
Самозванцев не понимал, что же так задело, что обидело Розу. Примирение наступило под утро. Она разбудила его поцелуями, ластилась к нему в постели. Потом оседлала - уселась сверху, и понеслась, понеслась, приговаривая: «Ты попал! Мамочка… Ты круто попал… шахматист! Я тебя научу… предложение… делать! Стихи читать будешь… Мне! Ты… Шах… хочу… »
Самозванцев не заметил, когда в зале суда закончился перерыв. Не обратил внимания и на показания свидетелей, которые были у реки в тот день и видели пьяную драку, и видели, как он остервенело бил рыбака-лодочника веслом, прямо по голове…
Внук академика мысленно находился в другом времени, в уютном харьковском кафе с редким ныне названием «Дворянское». Он видел себя в белом костюме, трезвого и торжественного. Он стоял перед ней с бокалом шампанского и читал свое, сочиненное ночью, стихотворение. Посвященное Розе. Поэтический дебют шахматиста Льва Самозванцева:
«Почему ты такая?
То наивна, как «детский мат»,
То – атака взрывная с жертвой качества невпопад!
Почему ты такая?
То открыта, понятна вроде,
То – защита глухая
С «вечным шахом» в цейтноте…
Почему ты такая?
Не моя, не чужая…»
Роза даже в ладоши захлопала, как ребенок, просияла и закричала: «Слушайте все: я – твоя! Не чужая! Давай поженимся! Поэт, ты попал! Ты круто попал, Мамочка! Теперь ты от меня никогда не избавишься! Шахматист…»
Самозванцев снова услышал голос Розы в зале суда. Она отвечала на вопросы судьи тихо, спокойно, уже ровным голосом, без слез, без всхлипов, без вздохов. На все вопросы — одним словом отвечала: «Не знаю…» И вдруг рухнула на пол, как под топором вишня…
Самозванцев смотрел на мертво лежащую Розу, возле которой суетились с носовыми платками какие-то люди из зала, пока на него надевали наручники. Смотрел туда, когда его выводили из зала. Он послушно шел за охранником, шаркая, медленно, как в кандалах, передвигая ноги, и всё смотрел.
Заседание по его уголовному делу снова откладывалось.