Жил был человек, а затем его не стало. Мало найдётся людей начисто отрицающих, что это «не стало» абсолютно.

Вариантов того, куда мы уходим и что остаётся — множество. Фантазия человека практически безгранична, как и способы доказать свою правоту. Но есть среди всего этого множества аргументов и вариантов загробной жизни одно общее, место — память и след.

Дети помнят родителей, студенты — преподавателей, коллеги — сослуживцев, зрители — артистов, народ — правителей. Вне этих связок, мы помним человека по его следам — делам и поступкам: Дарвина по теории, писателя по произведению, актёра по образу (который он удачно воплотил), инженера по изобретению. А что поэт? Его не просто помнят, его переживают сердцем и душой. Но главное — вне возраста, социального статуса и прочих условностей. О том как это происходит читайте рассказ-воспоминание Алексея Болдырева.

Кому-то может резануть «слух» обилие просторечий и молодёжный жаргон… Что поделать. Разве не лексика — одна из самых наглядных черт поколения и показатель того, что с нами откровенны? Что же тогда мешает нам проявить терпимость и прислушаться, позволив выразить чувства на «родном» языке.

Саша Н.Кестер

«В каждом рассказе должно быть что-то настоящее. Пусть будет брань, пусть будет пьянка, пусть будет наносная ложь, но где-то в чем-то — в черте характера, в поступке, в чувстве — проговорилось настоящее«, — Василий Макарович Шукшин.

***

Короче,
мне бы в Москву –
к Ней!
Г. Артюхов.

Памяти поэта…

Никогда бы не подумал, что любовь может настолько возвысить и изменить человека. Поднять его на новую творческую высоту. Нет, я что-то читал в книжках, даром что ли меня учили читать. Но это другое, это было на самом деле. Это то, что я видел, проживая с Григорием Артюховым в общаге Литинститута. Мы с ним дружили с первого курса заочки и жили в одной комнате общаги с тараканами в голове и на кухне, коньяком, гитарой и странными тенями, перемещающимися по этажам, без лифта, но в компании воробьев, в смысле слов, еле слышно слетающих с языка.

Мы познакомились с Григорием в 2006-м, утром на проходной Литинститута. Он читал там стихи, доброй женщине из Гусь –Хрустального, которая угощала нас чаем. Ему было 57 лет, но в общении с ним эта разница в возрасте не замечалась, с ним можно было говорить о футболе (он, как истинный петербуржец, болел за «Зенит»), литературе, политике и обо всем на свете.
Мы бродили с ним часами по Москве, в которую он начал влюбляться, еще не зная Её, женщину, которая станет его последней и безответной любовью. Дома в Питере у него была своя жизнь, сложные отношения с бывшей женой и непонимание литературного Петербурга. Да что там, даже собственной семьи, считавшей написание стихов чем-то совершенно ненужным. К тому времени у него был выпущен небольшой сборник, вышедший в 2005 году. В аннотации издателем было сказано что это «по сути своей творческий отчет за весь жизненный период». Конечно, мог ли знать издатель, какое перерождение произойдет с ним в Москве. Сборник назывался «Простите, что перебиваю…» Он вышел тиражом 300 экземпляров и прошел незамеченным для читающей публики. Как впрочем, это обычно и бывает в наше время, так что не будем по этому поводу скулить. Григорий не стремился в Союз, в смысле писателей, да и Советский его не грел тоже. Но он никогда не собирался никуда уезжать, не ударялся в диссидентство, а просто работал на стройке монтажником, по вечерам выпивая с лучшими друзьями и разговаривая о том, о сём.
Родился Григорий в послевоенные годы в Ленинграде и понятно, что детство было не самым веселым, но это как у всех тогда, об этом много написано. Вот как он сам писал о своем детстве в стихотворении «Автобиография»:
«Я в люди вышел в Снегирёвке / Цыпленком к осени, когда / Товарищ Сталин вил веревки / В послевоенные года; / А я на все побрызгал сверху, /Сдал все анализы, мазки, / Устроил матери проверку, кусая дёснами соски…»
Потом была служба в армии, три года на дизельной подводной лодке:
«Матрос, как Золушка опрятен, / Но не свободнее бича, / Я ликовал, когда приятель / Колол мне чайку у плеча…»
Григорий был очень остроумным и ироничным человеком. Он никогда не падал духом, хотя у него в последние годы были серьезные проблемы со здоровьем, и в день ему приходилось пить таблетки горстями. Но жаловался ли он кому-нибудь? Не дождетесь. Только в конце, в самом последнем письме, которое я от него получил он писал: «Полный капут.
Опухоль с ног сходит, желудок, из-за которого в больницу-то и угодил,
успокаивается, но зато проявила себя простуда. Правда, и она потихоньку
отступает. Ослаб я неимоверно. Не пишу ни хрена.
Сегодня пообедал и надумал отнести в библиотеку Готье и Теккерея,
Отправился… Бля, не дошёл — такими тяжёлыми для меня оказались две
книжки…»
А в 2009 году у Григория вышел новый сборник, который назывался «Разговор с часовщиком». В книге было несколько циклов, конечно же стихи о Питере, о мостах над каналами: «У Сенного моста побродить бы нетрезвым извозчиком, / прямо в торбу коню подсыпая ковшом ячменя, / и не мучить Тебя сыромятным, растянутым почерком / в торопливых словах – Ты не слышишь, не веришь в меня».
Здесь же был цикл «Замоскворецкое каприччио», цикл, посвященный Ей, загадочной Е.К.  последней и может быть самой сильной его любви. Да, он был влюблен как мальчишка, он бродил по комнате в общаге и говорил со мной, хотя был где-то далеко, и говорил он со своим сердцем и мысленно с Ней. Он не решался тогда полностью раскрыть Её имя и поэтому в посвящении просто поставил Е.К. Он не знал, как она к этому отнесется, ведь несмотря на то что они были сверстниками, он был  студентом, она – его преподавателем. Такое обычно бывает еще в школе, когда ты сидишь на уроке, смотришь на свою учительницу, пусть даже математики, ты не понимаешь ничего в тригонометрии, ты еще не совсем понимаешь, что с тобой происходит, но одно несомненно, тебе хочется сидеть за этой партой вечно и слушать Её голос, и плевать, что без тебя, там за окном, твоя школьная команда пропустила уже четыре мяча. Григорий был молод душой, но он в отличие от того школьника все понимал, он знал, что подобного чувства у него более не будет.  Он как мальчишка выслеживал, где живет Е.К. так, чтобы она его не заметила, он смотрел на неё из соседнего вагона метро. Он любил допоздна сидеть в ее дворике на детских качелях, смотреть в ее освещенные окна или писать стихи на помятой бумаге. Григорий неплохо рисовал, поэтому вместе со сборником своих стихов он отправил Е.К. свои рисунки, которые он рисовал, позаимствовав карандаши внука, которого очень любил, привозя с каждой сессии ему какой-нибудь подарок. Однажды он, набравшись смелости, позвонил Ей. Но она сказала, что занята и положила трубку. После этого он хотел уйти из института.
В одном письме он писал мне:
«Вот, к примеру, Е.К.  В моей душе футлярчик для неё давно готов, не смогу я от такого избавиться
легко и сразу и навсегда. Нравится очень женщина. Но футлярчик готов,
потому что нужно что-то делать и в ситуации, когда… даже не могу
закончить предложение. Жизнь-то продолжается, значит, мне пора учиться
жить без Москвы, Лита и всего такого. Очень трудно, очень. А что
поделать? Я так крепко сросся с ней внутри себя самого!! Но ведь нужно
же двигаться дальше. Я думал, буду двигаться вместе с ней, а придётся
одному. Это — жизнь!»
И он жил эту жизнь. Как он сам писал в стихотворении «Месяц май»: «Будь я родом из басков и рабом баксов, / на обочине третьего миллениума / давно лежал бы в кровавой  луже, \ наплевав на ажуры жабо англосаксов. / Бог поберег, а бунтарка-душа лишила меня ума — / люблю же!..» Здесь поэт уже не просит прощенья что перебивает, как в первом своем сборнике. Высокое чувство, а так же поэтическая волна, которую он поймал, и которая поднимала его все выше, заставляла кричать во все горло, и если кто-то спал в январский вечер 2008-го и проснулся от пролетевшей и медленно замиравшей фразы поэта: «Хочешь, / лучшую из колоколен / для Тебя в своем сердце срублю!..» простите его. Эту фразу отметил поэт Геннадий Красников, когда она пронеслась возле его дома: «Ему не откажешь в лирической дерзости, когда поэт в порыве любви может позволить себе роскошь по-рыцарски щедрой гиперболы». И еще: «У Артюхова совершенное чувство иронии, природного русского языка, тяготеющего к народному игровому обновлению привычных слов».
Еще Григорий был волшебником. Он мог гулять по Невскому проспекту, а через секунду свернув за угол, он оказывался, к примеру, в Камергерском переулке Москвы. Иначе (если Вы не верите) зачем он назвал свой последний сборник, не сборник даже, а поэму – «Петербургская Москворечь». Он любил эти два города, и он соединил их в своем творчестве, так полно именно в последней своей работе. В предисловии Григорий пишет о «счастливом коротком студенческом периоде» без которого не было бы этой книжки. Конечно, Григорий понимал, что эта студенческая жизнь, эти новый эмоции подрывали его здоровье. Без любви, Москвы и института он прожил бы больше, но променял бы он эти годы на размеренную жизнь человека ждущего пенсию за домино или газетой. Ну уж нет! Поэтому очень верно об этом написал писатель Евгений Линов, друг Григория: «Мне кажется, стихи, которыми исполнена книга Григория Артюхова, подтверждают мысль о том, что в лучшем состоянии поэту необходимо, с одной стороны, зависеть от игры, которую ведет с ним язык, с другой – выиграть, получить высшую награду за самопожертвование».
Наградой стала «Петербургская Замоскворечь» и жертвовать, как вы понимаете, приходилось чем-то большим, чем купюрами, что рисуют гении от Центробанка. Книга целиком посвящена Е.К. Только здесь Григорий уже открывает ее фамилию. Это Елена Алимовна Кешокова. Он пишет о ней, несмотря на разделенное чувство:
«Моя Эвтерпа совсем девчонка — / читает курс по античной драме / и перед лекцией ставит челку / рукой, покусанной комарами, / легко парит над строкой из Шелли / при слабом свете «Новокузнецкой»… / И я пытался, да неважнецки / преуспеваю в произношенье…/ Она все реже играет в куклы / и часто небу твердит «Прости нам!», \ а ближе к ночи садится в кухне \ и тихо плачет над Августином…\ Моя Эвтерпа моя и только! \Я не желаю ни с кем делится!.. \Пусть это чудо со мной продлится \ как можно дольше — \ не знаю сколько…»
А сама книга завершается пророческими строчками, как это бывает у больших поэтов: «Потом, когда над книжицею этой \ Ты за полночь ресницы не сомкнешь \ и, может быть, досадливо всплакнешь \ по-девичьи над святочной приметой, \ не постесняйся, наберись отваги, \ приедь, найди, что вздумаешь, скажи, \ цветок – пускай он будет из бумаги — \ на холмик незаметно положи…» Декабрь 2009 года. А в середине марта 2010 его не стало. Но он успел выпустить свою главную книгу, успел отправить ее Ей.
На похоронах, чиновница от литературы сообщила, что Григорий принят в Союз писателей, и что членский билет будет вручен семье чуть позже… Но все это суета человеческая, склоки, поиски места потеплее, амбиции. Все то, что выносится на берег из моря Поэзии. Григорий в стихотворении «Размышления» пишет: «Ничуть не хочется умирать поэтом. Другое дело – любимым, любимым тобой». А Григорий ушёл поэтом. Поэтом, которого любили…

Болдырев Алексей

Фотография:

Григорий Артюхов у окна одной из комнат в общежитии Литературного Института им. М.Горького. 3 октября 2007 года. Предоставлена Юлией Путилиной.