ЛИТИС

Полина Новикова

о себе:

«Родилась в 1987 году. Закончила магистратуру по лингвистике (Эх, почему же я не пошла на журналистику или в литинститут!?). Работаю преподавателем английского и французского языков. В данный момент прохожу через неприятный творческий период – ступор. Оказавшись на этом сайте, поняла, что именно вы можете дать мне новый толчок».

«Танечка Пухова»

Вам когда-нибудь лезли в голову навязчивые фантазии, причем до того нелепые и несуразные, что когда какой-нибудь внезапный звук или толчок выведет вас из бездвижного состояния, вы слегка встряхнете головой, чтобы эти фантазии вконец разлетелись, и засмеетесь таким отрезвляющим смехом, что прохожие посмотрят на вас так, как если бы вы посреди дороги сидели и писали на хрустящий снег? Вот Танечка Пухова, семенящая в желтом пальто к остановке и прикрывающая варежкой быстро краснеющий на морозе нос для того, чтобы согреть его и вытереть редкие сопли, проделывала это несколько раз на дню. Да и что ей оставалось делать, когда она была одной из кучки унывающих художников, продававших свои картины на скромном, точнее жалком, пятачке, который так по-детски наивно, моля о пощаде или даже защите, уткнулся в бочок лениво развалившегося книжного базара. Что еще оставалось делать Танечке, когда единственной радостью обитающих здесь художников в эти январские деньки был горячий чай с лимоном, на время превращающий ледяной пар изо рта в теплое дыхание. Тогда все ненадолго оживлялись и по очереди рассказывали с горящими глазами какие-нибудь байки или интересные факты биографии знаменитых художников, немного привирая, чтобы сделать рассказ красочнее, а остальные, переминаясь с ноги на ногу, жадно слушали говорящего, наслаждаясь каждой драгоценной минутой, подаренной им чаем с лимоном, потому что именно в тот момент они чувствовали, что жизнь в них всё-таки еще теплится. Иногда бывало, что кто-нибудь из них принесет чего-нибудь горячительного и угостит всех по глоточку. Всего один глоток, но он давал о себе знать. Все, а в особенности Танечка Пухова, где-то, каким-то местом начинали верить, что жизнь, которая в них болтается, скоро да изменится, что скоро все прознают про их таланты и прибегут скупать их картины. И в газете про них напишут, а потом и по телевизору покажут. Обязательно-обязательно. Но жалкий пятачок почти не привлекал покупателей. Мимо рвотных натюрмортов с подсолнухами в синей вазе или фруктами в плетеной корзине и столь же пошло намалеванных пейзажей с березой и речкой бежали все прохожие, не поднимая головы.  Лишь изредка около них с возгласом «Какая красотень!» останавливались громоздкие, безвкусно одетые тетки, перед счетом денег обязательно слюнявящие толстые, потрескавшиеся пальцы. Купив «красотень» и сунув ее подмышку, они с поросячьим восторгом убегали. Кто более-менее что-то понимал, тот останавливался у картин Танечки Пуховой. Чаще всего у портретов, нарисованных не теми безвкусными мазками, как у всех художников пятачка, а какими-то боязливыми, неловкими штрихами. Выглядели картины не то, чтобы наивно, но как-то слишком робко, словно одно сплошное сомнение.

Поэтому, вскоре, когда глоток горячительного переставал обжигать нутро, воображение художников теряло свою яркость и четкость. Все воодушевляющие мечтания смазывались в безысходность и унылость. Смазывались у всех, но не у Танечки Пуховой. Воображение ее не подводило, хотя и мечтала она как-то застенчиво. И фантазии она любила не глобальные, а нелепые, с забавными деталями.

Так вот, скрипя снегом, Танечка, в желтом пальто, торопилась на остановку. В уме она пыталась сосчитать, сколько же в месяц у нее уходит денег на чай с лимоном. Хотя она всегда носила с собой термос, он быстро пустел, и ей приходилось докупать у торговки еще два, а чаще три стаканчика чая. Таким образом, три раза по шесть в день, семь дней в неделю и еще умножить на четыре…Размышляя над насущными проблемами, она и не заметила, как дошла до остановки. Здесь ее отвлек от серьезных мыслей громкий разговор двух старушек, держащихся под руки:

- А мне вот сначала одну капельницу поставили, а потом вторую. Я полежала там, а потом врач приходит и говорит, что я должна еще к окулисту сходить успеть – он сегодня до часу. А какой мне окулист после двух капельниц? Мне бы только до дома, до туалета добраться!

- Ну, это да. Столько жидкости. А в больнице же есть туалет!

- Да какой там туалет! Грязный,  туда все ходят.

- А я специально газетку с собой ношу, чтоб постелить на сидение.

- Да ну. Я даже так брезгую. Лучше уж дома у себя, чем в…

Именно на этой фразе столь житейского разговора мы с вами и потеряли Танечку Пухову, так как она уже погрузилась в свои фантазии. И если бы она вам рассказала о чём они, вы бы узнали, что  в них она уже не просто Танечка Пухова, а Татьяна Пухова и наряду с другими талантливыми художниками, поэтами и писателями входит в Творческий Союз своего провинциального городка, будто бы созданный некой Тамарой Васильевной Маргаритовой.

Именно эта женщина, пятидесяти трех лет, с накрашенными розовой перламутровой помадкой губами, взорвала всё читающее местную газету «Мой город» население пронизанными  женским отчаянием строфами «За твою любовь                                                                        я отдам свою кровь».  А после в той же самой газете было опубликовано ее новое шедевральное стихотворение, начинающееся со слов: «Ты – мой воздух, я – твой дух». Так и стала она талантливой поэтессой, стихотворениями которой взахлёб зачитывались представительницы женского пола. Но самое интересное – это то, что все строфы Маргаритовой принимали свои столь чувственные звучания благодаря ее природному сентиментализму. Но мы, же с вами знаем, что сентиментальных людей следует опасаться, ведь в глубине души именно такие люди могут оказаться самыми жестокими. И вот тому доказательство. Совсем недавно Тамара Васильевна своего шестилетнего кота, ослепшего на один глаз, вместо того, чтобы передать в добрые руки, усыпила. Да, так легко и просто взяла и усыпила. Она решительно не хотела подыскивать ему новых хозяев, потому что там у них, по ее мнению, ему было бы плохо, его бы там обижали. А о том, чтобы оставить бедного котика у себя, у нее даже и мысли не было. Как же так? Поставьте себя на место кота, как можно жить с одним глазом? Это же одно мучение! Уж лучше и вовсе не жить! Тем более последние дни он казался каким-то особенно грустным. Поэтому накормив кота в последний раз, проведя целый ритуал прощания и воскликнув «Я своего кота никому не отдам!», Тамара Васильевна отвезла его в ветлечебницу. А теперь, когда уже всё было сделано, на комоде у нее стояла фотография кота, где за спиной у него были подрисованы ангельские крылышки. Поэтесса каждый день брала эту фотографию в руки и, всплакивая, приговаривала: «Какой же умненький ты был… Я тебя так любила и всё, что могла, для тебя сделала».

Именно в квартире Тамары Васильевны, устраивавшей сегодня творческий вечер, а точнее в тесном, обклеенном зелеными обоями, коридоре и стояла, сконфуженная, Танечка Пухова (мы-то с вами так и будем звать ее Танечкой). В руке она держала желтое пальто, не зная, куда его повесить, так как все крючки уже были забиты шубами и куртками.

- А вот и Татьяна Пухова! – подскочила Маргаритова и, выдернув пальто из рук девушки, убежала в комнату. Все, кто сидел в зале за огромным столом, с нескрываемым любопытством уставился в коридорный проем. Танечка улыбнулась всем довольно зажато, так как поняла, что угодила в совсем неловкое положение: именно сейчас когда ей надо снять с себя серый пиджак, затем кофту на пуговицах, а потом еще стянуть плотный свитер с высоким горлом для того, чтобы остаться в белой тонкой кофточке с рюшами, которую без предыдущего гардероба не оденешь под пальто, так как просто-напросто околеешь, все собравшиеся забудут про свои разговоры о перспективах Творческого Союза и про угощенье и будут, как завороженные, наблюдать за каждым ее движением, пока она не войдет в зал. Так оно и вышло. Но несмотря на то, что вошла она растрепанная, с наэлектризованными волосами и носом, разбухшим от того, что после трехчасового нахождения на морозе он вдруг оказался в тепле, все гости встретили ее с радостными возгласами. А как же по-другому? Ведь она уже давно не та рисовальщица с жалкого пятачка, а художница, на чьи картины уже давно очередь. И пускай в свои юные (для Творческого союза) двадцать восемь лет выглядит она на все 35. И пускай она еще пока не замужем. Пускай. Зато теперь она уже не пьет чай с лимоном.

- Детка, вы как раз вовремя! Тамара Васильевна сейчас прочтет свое новое творение, – подскочила к Танечке русоволосая женщина и, ухватив ее за талию, потащила к столу.

Гости наспех дожевали то, что было набито за обеими щеками, допили остатки содержимого в рюмках и в блаженном предвкушении уставились на Маргаритову, которая, посверкая перламутровой помадкой и сложив руки на складочках живота, дребезжащим от счастья голосом начала свое выступление:

Завяла моя герань,

Меня ты не рань.

Не выдержу я боли

И на губах вкуса соли…

- Это стихотворение – бомба! – шепнула русоволосая женщина на ухо Танечке Пуховой. – Мне сегодня утром как Тамара Васильевна зачитала его по телефону, я сразу поняла, «бомба». У меня нюх на такие вещи, детка.

Эта тридцатисемилетняя особа, использовавшая в обращении ко всем, даже к людям старше себя, слово «детка», но которое в ее исполнении теряло всю свою вульгарность и становилось по-особому милым, была не кем иной, как Люсей. Фамилию ее никто не помнил, но все прекрасно знали ее как Люсю, femme fatale их Творческого Союза. Ее нельзя было назвать красавицей, симпатяшкой или очаровашкой, но от ее кощиной мордочки все мужики просто тащились. Люся не красилась, лишь только для творческих вечеров пользовалась красной помадой, но все с затаенным напряжением ждали, когда же она обратится к ним «Детка», и они почувствуют себя хоть малюсенькой буковкой или запятой в жизни этой загадочной женщины. Она относилась к тем женщинам со странными судьбами, которые притягивали своим неуловимым роком и бороздили сердца выдающихся творческих личностей. В этом и был ее талант. Большего от нее не требовали. Написав всего лишь одно стихотворение, таинственно-изящное, сбрызнутое декадансом, Люся была принята в Творческий Союз. На этом ее творческая деятельность закончилась, и она к всеобщему ликованию стала для всех вечным двигателем их вдохновения. Ее образ был положен в основу многих творений художников, поэтов и писателей провинциального городка.

А пока Танечка Пухова рассматривала Люсю, Тамара Васильевна закончила чтение своего стихотворения, и со всех концов стола посыпались аплодисменты и восторженные крики:

- Браво, Тамара Васильевна!

- Это нечто!

- Столько чувств!

- Так написать!

Наохавшись и наахавшись, гости пошли в пляс. За столом остались Люся с Танечкой и двое мужчин за пятьдесят, споривших о байронизме Лермонтова и застенчиво посматривающих очарованными глазами на Люсю.

- Видишь, детка, как они на меня смотрят? – вполголоса спросила Люся, пододвигая к себе рюмку и селедочку. – Мне стоит всего десять минут поговорить с любым мужчиной, как он начинает киселем по столу размазываться. И плевать ему, что я не крашусь и что попа в целлюлите.

Тут зазвонили в дверь, и Маргаритова побежала открывать. Через минуту в зал вошел мужчина, при виде которого у Танечки Пуховой внутри всё затрепыхало, и она судорожно начала тормошить рюши на кофте. Это был Олег Игоревич Бережковский, сорокапятилетний художник, на выставке которого она недавно побывала, и где он мило ей улыбался, а также подарил одну из своих кистей в честь их знакомства. Знак, не правда ли?

Но сегодня на творческом вечере у Маргаритовой Тамары Васильевны ситуация кардинально изменилась, чего Танечка Пухова ну никак не могла ожидать. Что еще больнее может ранить наивно-влюбленную девушку, чем видеть, как Он выпивает с другой, в данном случае с Люсей, и закусывает огурчиком из ее рук? А потом танцует с ней, страстно обхватив талию, и после они вместе выходят куда-то? Для Танечки Пуховой ничего больнее этого и быть не могло. Бережковский подарил ей за весь вечер только одну улыбку и то какую-то отеческую, а всё остальное внимание уделял, причем с явной охотой, Люсе, у которой красная помада пошло сползла на подбородок, но что не сделало ее менее загадочной и невероятной, ведь она – вечный двигатель вдохновения.

- Это какой автобус, не видите отсюда?

- Шесть А, кажется.

Танечка Пухова резко вскинула голову и, глядя на подъезжающий автобус и открывающиеся дверцы, попыталась сообразить, что происходит. «Вот нафантазировала ерунду всякую», –  подумала она и, встряхнув головой,  с  хихиканьем вскочила в автобус.

Впереди ждал крохотный полуостровок донельзя родимых художников и греющий надежду чай с лимоном.