ЛИТИС

Алексей Сабирзанов,

О себе:

«Капитан 3 ранга. Родился на Урале в г. Свердловске, 13 июля 1968 года. Писать начал спонтанно, хотя тяга к творчеству подобного рода, была со школьной скамьи. Долго боялся, что не смогу. Но его величество случай и жизненные перипетии, сдвинули камень сомнения в собственных силах и прорвало. Как дышу и чувствую, так и пишу о том, что происходило и происходит со мной, моими друзьями и знакомыми. Основной задачей своего творчества вижу то, чтобы мои произведения будили в людях эмоции. Так как именно они движущая энергия. Одним словом пишу для людей.

Главные герои моих произведений – обычные люди, моё окружение. Так как сам военный, то в большинстве своём и рассказы мои о людях в погонах и их семьях.

Основной жизненный принцип – меньше болтать, а больше делать. Очень нравится высказывание: «Это невозможно» – сказала Причина. «Это безрассудно» – заметил Опыт. «Это бесполезно» – отрезала Гордость. «Попробуй…» – шепнула Мечта… Так и двигаюсь по жизни. Конечно же ошибаюсь, не ошибается только тот кто ничего не делает.. Учусь, наблюдаю, делаю вывод и снова вперёд, снова учусь, учусь жить. Дрейф по течению – абсолютно не моё. Считаю что фатализм – удел нищих духом, слабых нравственно, тех, кто прожигает данную ему творцом жизнь бесцельно.

Крылья даны каждому человеку с рожденья, а вот превратятся ли они в безобразный горб, который будет тянуть назад и вниз или поднимут его ввысь и понесут вперёд, зависит только от него самого».

 

«Встреча»

Она сидела в баре уже полтора часа, лениво перелистывая страницы какого-то гламурного журнала. Сигареты в портсигаре почти закончились, уже второй бокал «Шардоне» опустел на треть. Очень хотелось есть, но она не спешила, ждала друга, который  опаздывал на встречу. Он был проездом  в Москве…

Из их переписки она знала, что у него – большие перемены, он решил кардинально поменять свою личную жизнь. «Ох уж эти мужики. Ведь не мальчик уже, а все туда же – любовь-морковь!» – вздохнула она. Хотя чего уж тут, сама год назад развелась с мужем, жила самостоятельно, воспитывая сына. Ребенок стал для неё смыслом жизни. Именно ради него она создала собственный бизнес, ради него работала, как раб на галерах, вся жизнь вокруг него и ради него.

Все хорошо! Пыталась она убедить себя. Я сильная, я профессионал, я руководитель, я всё смогу и всего добьюсь, а в подушку реветь по ночам просто нет сил, да и глупо это.

 

Друг ввалился в теплый уют бара как медведь. Большой, весь в снегу, широко улыбаясь. Они не виделись ровно год.

- Хорошо выглядишь, похудел, посвежел, – встретила она его дружеским поцелуем.

- Ты тоже молодец, – ответил он совершенно искренне. Однако сразу определил, что, несмотря на внешний лоск, что-то в ней было не так. Взгляд хоть и весёлый, но жесткий, даже слегка циничный. «Какая-то фальшь? Нет, наверное, показалось?»

Сделав заказ, они приготовились слушать друг друга.

- Колись дорогой, из-за чего тебя так переклинило, – спросила она с ехидцей в голосе, и ему мгновенно расхотелось говорить что-либо. Он почувствовал себя, как двоечник у доски перед строгим учителем. Даже как-то растерялся, не знал с чего начать, поэтому лишь секунд через тридцать просто выпалил:

- Я влюбился.

Сказав это он подумал, что «влюбился», наверное, не то определение состояния его души. Он любит! А это совсем другое, тем более, он наконец понял, что значит любить по-настоящему. К тому же странно говорить «я влюбился» человеку, которому ты в свое время постоянно твердил, что любишь его. Правда оба понимали при этом, что любовь в данном смысле была проявлением чисто дружеских чувств, без каких либо там страстей и романов. Однако, её это явно укололо, точнее больно резануло острым скальпелем прямо по сердцу, спазмом свело дыхание, даже в глазах от обиды потемнело… и он это почувствовал.

«Вот же балбес – она хоть и друг, но все же женщина, думать надо, » – проскрипело у него в голове, будто грубый рашпиль прошёлся по тонкому листу железа. Да, в этом отношении он всегда вел себя действительно, как медведь.

Крякнув с досады на самого себя, он продолжил рассказ о своих жизненных перипетиях и неразделённой любви, которая обрушилась на него, как снежная лавина в горах. Она слушала внимательно, изредка вставляя «шпильки» в его адрес и в адрес той, о ком он страдал, тем самым пытаясь заглушить чувство зависти и даже ненависти к… сопернице. Она боялась себе в этом признаться, но сразу невзлюбила эту неизвестную, рыжеволосую, улыбчивую женщину из его мечты. Именно соперница, увела в один миг не просто друга, такого большого, родного и надежного, которого она всегда считала неотъемлемой частью самой себя, а гораздо большее, и вот это отняли, оторвали, не спросив, лишили.

Он искренне рассказал все, что с ним произошло, и как. Не утаил и того, что все его терзания оказались бесполезны и не нашли понимания и оценки со стороны той, ради которой он готов был отдать свою жизнь. Он не ждал сочувствия со стороны подруги, да и она была умной женщиной – советов не давала. Они снова, как в старые добрые времена просто общались. Возникшее вначале напряжение спало. Друзья абсолютно ничего не замечали вокруг. Какие-то люди за соседними столиками громко разговаривали и смеялись. Бойкие официанты бегали по залу. Бармен лениво мешал коктейли. Из колонок доносился ненавязчивый голос Луи Армстронга…

И только один посетитель пристально наблюдал за столиком, где он и она изливали друг другу души. Неопределённого возраста, посетитель был одет довольно старомодно, и странно – очень легко для московской зимы. Широкий и длинный серый плащ с пелериной, с высоко поднятым воротником почти скрывал фигуру и лицо посетителя. Впрочем, его и так никто не замечал, хотя сидел он, широко расставив локти, уперев подбородок в сжатые вместе кулаки, а высокая и мощная фигура нависала над столиком в самом центре зала.  Быть для всех незаметным он стал с тех пор, как его призвали в ангелы. Парочку, за которой он сейчас наблюдал, ангел знал уже много лет. Ему казалось, что он смог выполнить свою задачу – свел однажды этих людей вместе в надежде, что навсегда. Однако события последнего года полностью свели на нет все его усилия. Ангел с грустью наблюдал за их беседой: «Вот сидят две половинки одного целого и абсолютно не понимают этого. В последнее время они редко общались, и каждый искал любви все дальше друг от друга. Странно, но, несмотря на, предопределённость для них свыше, каждый выбрал свой собственный путь и, к большому сожалению, эти пути уже никогда не пересекутся»…

После прогулки по заснеженным московским бульварам настало время прощаться. Они стояли на платформе метро, ей в одну сторону, ему – в противоположную. Вроде сказано, было многое, но, увы, как оказалось, ничего важного, а ведь так хотелось ещё чего-то, того, что ни он ни она так и не сказали друг другу. Они пропустили по одной электричке. Он почувствовал, что теперь  и у неё появилось жгучее желание выговориться, сейчас, немедленно, но громогласный и неожиданный гудок очередной электрички разрушил, создавшуюся было атмосферу искренности и доверия. Стоявший неподалёку и наблюдавший за ними ангел, поморщился, как от сильной боли, как если бы ему с корнем вырвали крылья. Его горьких слез, ручьём катившихся по щекам, никто не видел.

Она опять постаралась надеть маску сильной, волевой женщины, у которой нет других проблем кроме работы и материнского долга, и вдруг, совершенно не к месту, с легкой грустью сказала:

- В меня тоже многие влюблены, но, к сожалению, никто не хочет обо мне заботиться…

Друг не знал, что ей ответить. Буркнул в очередной раз глупость о том, что тоже её любит. Опять полезла эта его «медвежесть». Она поняла, что случайно позволила себе проявить слабость, тут же мысленно себя отругала и, дружески чмокнув его в щеку, сказала: «До свидания», – прозвучавшее для него как «Прощай».  Надев дежурную улыбку сильной дамы, легко впорхнула в двери электрички. Лишь в последнее мгновение друг разглядел в её глазах, за пеленой усталости, жгучую тоску одинокой ранимой женщины. Он понял, что, несмотря на все её старания  казаться независимой и сильной, она невероятно слабая и часто плачет, когда никто ее не видит. Уже вслед набирающей скорость электричке метро он как молитву прошептал: «Милый друг, я желаю тебе счастья. Я знаю – оно действительно существует. Когда любишь на полную катушку, безоглядно и безоговорочно, сильно и нежно, когда готов отдавать себя каждую минуту любимому человеку. Именно такого счастья я и желаю тебе, и поверь, оно обязательно найдет тебя, я в этом уверен».

Поезда московской «подземки» на большой скорости уносили их все дальше друг от друга. Теперь уже точно навсегда…

Ангел брел по заснеженным бульварам, где легкая поземка уже занесла следы его подопечных. Крупные слезы, скатываясь с его лица, превращались на снегу в замысловатые хрустальные кристаллы. Его мысли вновь и вновь возвращались к этой паре. Он винил себя за то, что, возможно, где-то в небесной канцелярии допустили роковую ошибку, а он не потрудился проверить. Сейчас  ангел молился лишь о том, чтобы им хватило сил и времени отыскать свои половинки и, наконец, обрести счастье. Он прекрасно понимал, что хеппи-энд для них, с каждым днем, становится все менее и менее возможен. Однако, надежда все же есть, ведь если очень сильно чего-то желать, то мечты сбываются – чудеса происходят лишь с теми, кто искренне любит!

 

Москва – Севастополь.

 

«Шинель»

 

Если собака покусала человека – это не новость; а вот если человек покусал собаку, то это новость.

Чарльз Андерсон Деина.

 

Александр Борисович Барбусов – помощник командира крейсера «Адмирал Устинов» Северного флота, по кличке «барбос», ходившей среди моряков, сидел в своей каюте в полном ступоре. Тупо уставившись в одну точку на переборке, где  красовалось пятно от раздавленного «стасика» – таракана в простонародии, он в правой руке сжимал пустой стакан, а в левой литровую фляжку из нержавейки с надписью «Все пропьем, но флот не опозорим!». На дне фляги ещё плескались остатки спирта, и в каюте стоял его устойчивый запах. Борисыч не имел привычки пить на службе в разгар рабочего дня, но события, произошедшие этим утром, его подкосили, напрочь. И если обычно дверь в его каюту не закрывалась даже во время «адмиральского часа», то сегодня, в течение первой половины дня,  к нему никто даже не постучал. Все были в курсе – «барбоса» лучше сейчас не трогать, а то, не то что небо – вселенная с овчинку покажется. Саня Барбусов был внушительных размеров «каплей». Двухметровому Борисычу даже погоны в вещевой службе шили по заказу. Огромное, медвежеподобное тело, руки – весла, с кулаками как голова у пионера, ноги – шпалы, голова – колокол,  лицо, будто вырубленное из камня. При этом глаза у него были наивно детские, но взор горящим и решительным. И была во всем в этом, какая-то уродливая, но все же, гармония. Как отметил на строевом смотре комэск, ставя в пример Борисыча всему личному составу эскадры, что если бы все офицеры внешне были хоть чуть-чуть похожи на Барбусова, то на крейсеры можно было бы и ракет не ставить, а демонстрировать супостату только такую, как у него, мужскую стать, и можно не боятся любой войны, хоть «холодной», хоть «горячей».

Только после обеда в каюту помощника робко постучал делегированный старпомом командир зенитно-ракетного дивизиона Рома Машинецкий.

- Ну что, Саня, как ты?

Прошло секунд двадцать, прежде чем «барбос» отреагировал. Он медленно повернул голову в сторону двери, скользнул отсутствующим взглядом по гостю, что-то в его голове щелкнуло и он, нечленораздельно мыча, вскочил с баночки, сгрёб Рому за грудки, не выпуская из рук фляги со стаканом, и с чувством встряхнул. Рома испугано пискнул и замер, повиснув в лапищах Сани, словно Буратино на гвоздике. Взгляд Борисыча сфокусировался на переносице Ромы, приобрел осмысленное выражение, из глаз вдруг полились слезы, и двухметровый гигант с плечами 62 размера, всхлипывая, жалобно выдохнул свежим перегаром:

- Роомыыыч! Ну почему они так только меняяяяя!? А, Ромыч? Почему меня только и больше никого?

После чего он сам повис на Машинецком и горько разрыдался, как шестилетний обиженный мальчишка. Рома, с трудом удерживая равновесие, усадил помощника обратно на баночку. Тот, уронив голову на руки, продолжал всхлипывать, сотрясаясь всем своим огромным телом. Через пару минут «барбос» полностью успокоился и, вперив свои детские покрасневшие, с опухшими веками глаза на сидевшего напротив Рому, абсолютно трезвым и серьёзным голосом спросил:

- Ну как там дела на палубе? Весь снег убрали? Надстройки чистые?

Рома чуть не поперхнулся от такой мгновенной смены настроения Сани, но, так же серьёзно и невозмутимо ответил:

- Да все в полном ажуре, боцман как – никогда расстарался, даже лед скололи с верхних антенных площадок.

Борисыч удовлетворенно хмыкнул, перевел взгляд на свои руки, удивленно посмотрел на зажатые в ладонях фляжку со стаканом, как будто увидел их впервые, брезгливо поставил их на край стола. Эмоции, вспыхнувшие утром как пионерский костер, улеглись, и Борисыч уже осмысленно попытался проанализировать утренние события.

Как обычно в 07.15 он вместе с десятками двумя офицеров эскадры пересек ворота КПП. Не строем, конечно, но организованной черной массой все шли по своим кораблям. Здоровались, обменивались приветствиями, последними новостями. Все как обычно было в это морозное февральское утро полярной ночи. Борисыч «плыл» в центре толпы, возвышаясь над всеми, как огромный валун на перепаханном поле. Вдруг из-за снежного бруствера выскочила стая разномастных собак, которая постоянно жила на территории эскадры, подкармливаемая с корабельных камбузов моряками и, не издав ни единого звука, «врубившись» в толпу офицеров, налетела на Борисыча и начала методично рвать на нем шинель. Все застыли как вкопанные. Через минуту собаки как по команде бросили жевать Борисыча и дружно рванули в сторону КПП…

Никто так и не понял, что это было за представление. «Барбос», ошалело смотрел на полы своей шинели, располосованные на лоскуты, не в состоянии вымолвить хоть слово. Остальные тоже молчали «как рыбы об лед». Первым пришёл в себя флагманский механик. И с воплем: «Твою дивизию!..» подбежал к Сане и стал его ощупывать.

- Руки-ноги целы? Не цапнули тебя?

Борисыч утвердительно мотнул головой.

- Неа, даже царапин нет, только шинель вот в клочья…

Через пять минут вся эскадра «перемалывала» произошедшее. Версии выдвигались одна фантастичнее другой. Кто-то даже предположил, что в местных собак переселились инопланетяне и мстят Барбусову за последний выход в море, когда на его ходовой вахте была обнаружена неопознанная воздушная цель, шедшая прямиком на корабль с большой скоростью, и Саня объявил боевую тревогу без доклада командиру. Ракетную стрельбу удалось «задробить» буквально за тридцать секунд до схода ракет. При «разборе полетов» выяснилось, что молодой матрос, который стоял на вахте радиометристом, перепутал отметку на радаре с системной помехой и дурным голосом доложил на ГКП вахтенному офицеру, коим и был в тот момент Борисыч.

Командир долго орал на всех, периодически переходя на визг, после чего начмед, старый майор медицинской службы, два часа отпаивал его в каюте успокоительным и коньяком. Саню с вахты сняли и лишили допуска, правда, после того, как командир успокоился, он отменил свое решение и даже объявил «барбосу» благодарность за проявленную бдительность. Однако по эскадре упорно ползли слухи, что помощник на «Устинове» чуть не завалил НЛО.  Вот, мол, теперь инопланетяне и мстят Борисычу, переселившись в местных собак. Одним словом, ситуация – «ржунемогу».

Вызвав перед обеденным построением к себе в каюту боцмана, Саня отдал ему растерзанную повседневную шинель на ветошь, медь драить. Переоделся в парадную и пошёл править службу…

Через неделю на эскадре подзабыли об этом событии. Первые три дня офицеры ещё с опаской передвигались по территории, но собачьей стаи и след простыл. Страсти по «барбосу» улеглись, и повседневная жизнь вошла в свое привычное русло.

Накануне профессионального праздника 23 февраля шла генеральная репетиция торжественного построения. После третьего, контрольного прохождения парадным маршем, начальник штаба соединения подозвал к себе Борисыча.

- Так, Барбусов, назначаю вас старшим над этим стадом. Глотка у Вас дюже лужёная – справитесь. Даю вам полтора часа для проведения самостоятельных строевых занятий. Приеду, чтобы все шагали, как на Московском параде!

И укатил на уазике в штаб флота.

«Барбос» с патологическим рвением начал тренировать личный состав. Через полчаса непрерывного хождения взад – вперёд по причалу строевым шагом моряки злобно косились на Борисыча. При температуре –25 градусов с порывами ветра до 7 метров в секунду особой радости топтать плац ни у кого не было. Саня же вошёл в раж, разгорячился, и ему было все пофиг – сам начальник штаба эскадры доверил ему такое ответственное дело. Что – что, а выслуживаться Борисыч умел как никто другой.

Тут со стороны КПП показалась стая собак, которая стремительно неслась по направлению к «барбосу». Он её не видел, так как стоял спиной, а те, кто наблюдал за происходящим, завороженно застыли. Самое поразительное было то, что собаки не стали нападать на Борисыча сзади. Они остановились метрах в трех от ничего не подозревающего Сани, который методично орал в этот момент счет: «Раз, два, три – раз, два, три…», присели, и секунд пятнадцать, склонив головы на бок, сверлили взглядами его широкую спину, словно примериваясь. Потом вожак – громадная, серая, лохматая дворняга, выразительно  гавкнул. Услышав лай, «барбос» мгновенно напрягся. По лицу двухметрового детины промелькнула тень удивления, потом испуга, Саня поперхнулся на слове «три»,  в воздухе повисла звенящая тишина, глаза Борисыча полезли из орбит, челюсть отвисла и он, вдруг как-то сразу съежившись, всем телом медленно повернулся на 180 градусов. Опомниться и осознать происходящее собаки ему не дали – сразу бросились на его новенькую парадную шинель и молча, без единого рыка, в течение минуты превратили её в лохмотья. Закончив, опять как по команде, бросили ошалевшего, будто проглотившего язык Саню в очередном ступоре и неторопливой рысцой, с чувством выполненного долга, проследовали в город через открытые ворота КПП, в которые как раз въезжал, возвращающийся начальник штаба эскадры.

Уазик затормозил рядом с Борисычем и из него вылез озадаченный начштаба. Обойдя пару раз вокруг гиганта, ставшего почему-то сразу каким-то маленьким, начальник остановился и, подперев подбородок кулаком, задумчиво протянул:

- Даааа…., эво как они тебя снова…. Дааа…

Глаза «барбоса» налились кровью, лицо исказилось в жуткой гримасе злобы, и Саня, с визгливыми нотками в голосе заорал:

- Я убьюююю их! Порву на портянки, для матросов! Сварю всех до единой и сожру с потрохами, а кости разбросаю по просторам Кольского залива! Ууу, пища для крабов! Да я их!!! Йех!!!

После чего, рыча как разъяренный лев, махая кому-то воображаемому своими пудовыми кулаками, быстрым шагом направился к трапу своего крейсера.

Строевые занятия быстренько под шумок свернули, а начштаба приказал доставить Барбусова к командиру эскадры на беседу.

Через пять минут Саня, злой и решительный, стоял в каюте комэска с двумя  рапортами в руках. В первом он просил разрешения на организацию отстрела собак на территории эскадры, а во втором ходатайствовал о выдаче внеочередного ордера на пошив нового обмундирования.

Комэск несколько раз прочитал его рапорта, минут пять задумчиво вышагивал по флагманской каюте и, спросив со вздохом, понимая, что ответа не будет: «Где ж ты так нагрешил-то, братец?..», дал «Добро» на все.

Неделю специальный вооруженный патруль в составе старшины команды артиллерийской батареи старшего мичмана Толика Лебедягина и комендора старшего матроса Бухтияра Тахтамбышева бродил по территории эскадры в поисках собачей стаи. Безрезультатно. Собаки словно повымирали как динозавры. Потомственный охотник бурят Таштамбышев, которого в экипаже все звали не иначе как Бухтя, и в доску исполнительный старшина команды по прозвищу «Леби Дяга» по аналогии с эпатажной западной певицей Леди Гага, добросовестно отнеслись к возложенным на них обязанностям. Бухтя, с присущей ему внимательностью, изучал все следы на снегу. Даже научил этому любознательного Толяна. Кого только они за неделю не вычислили: с десяток кошек, кучу мышей – полевок и корабельных крыс, море чаек, бакланов, даже лиса попалась, кроме того, нашли две тропы «самоходчиков» – это по которым матросы бегали в город в самовольную отлучку. В общем, все что угодно, только не следы собак. Даже увиденный как-то зорким Бухтей «желтый снег» на вершине сопки и тот при более близком рассмотрении оказался продуктом жизнедеятельности  какого-то «Homo – Sapiens».

Три раза в сутки патруль докладывал о своих результатах Борисычу. Через неделю Саня, не доверяя более Бухте и Леби Дяге, сам отправился в ночной дозор.

До полуночи он добросовестно, раз пять прошерстил всю причальную стенку. И действительно – ничего. Замерз. Зашел к однокашнику на эсминец. Они выпили кофейку с коньячком, поболтали за жизнь, и Саня вновь вышел в стылую февральскую ночь. В три часа утра, когда сменились очередные дежурства и вахты, «барбос» заглянул в рубку дежурного по КПП. Пообщался с дневальными и решил чуточку покемарить. Как раз подошли Бухтя с Леби Дягой. Передав им полномочия по охотничьему дозору, Борисыч устало зевнул и закрыл глаза. Тепло от электрогрелки и коньячок в крови быстро сделали свое дело – через минуту Саня сладко посапывал в полудреме, развалившись в кресле дежурного. Дневальные бочком протиснулись на улицу, чтобы не слышать могучий храп «барбоса».

А Сане снился сон. Сон о доме. Месяца три назад, ещё до Нового Года его жена Марина с шестилетним сынишкой Павликом укатили в Питер к теще. Марина училась на пятом курсе политеха, и у неё начиналась зимняя сессия. В Питере  малой заболел, и теперь семейство планировало вернуться в Североморск лишь к концу марта. Борисыч жутко соскучился. Ему снилось, что они все вместе гуляют по Летнему саду, вокруг порхают бабочки, щебечут птички, июльский воздух наполнен ароматом цветов, античные скульптуры сияют белизной, журчит фонтан. Пашка погнался за большой красивой бабочкой, шмыгнул за куст сирени, а через полминуты вынырнул оттуда с белым пушистым щенком на руках. Улыбка ребёнка от уха до уха была самой счастливой на свете. Подхватив шкодного щенка под передние лапы, сын радостно бежал к родителям: «Папа, мама, смотрите! Это он меня нашёл! Я его назвал «Пушистиком» и он залез ко мне на руки! Мы ведь заберем его к себе домой, правда? Я за ним буду ухаживать, я так давно мечтал о собаке!». Саня подхватил Пашку вместе со щенком на руки, обнял и поцеловал в лоб. Щенок лизнул Борисыча в щеку, тот брезгливо отстранился и в этот момент краем глаза увидел, что поодаль за всем этим наблюдает стая до боли знакомых ему собак. «Барбос» с испугу чуть не выронил Пашку из своих объятий. Картинка сна стала быстро расплываться, и Саня с шумом проснулся. Кресло под ним покачнулось, скрипнуло и перевернулось. Борисыч с грохотом полетел на палубу, по пути цепляя и увлекая за собой своими огромными ручищами все со стола. На шум с улицы прибежали дневальные и, обозрев картину с матерящимся, стоящим на четвереньках «барбосом», уткнувшегося носом в дымящиеся валенки, которые сушились у грелки и жутко воняли прелой шерстью, поспешили обратно на мороз. Борисыч выскочил следом, растрепанный, без шапки, в расстегнутой куртке – канадке и с воплем: «Я все вспомнил! Я все понял!» – ломонулся на корабль. Там заперся в каюте и не выходил оттуда до обеда…

Саню трясло, его бил такой озноб, как будто по жуткому морозу он ходил абсолютно голый. От нахлынувших  переживаний, Борисыча, как говорится -  «колбасило не по-детски». Картина в памяти всплыла четкая, со всеми подробностями…

…За неделю до Нового Года, когда жена с сыном уже уехали в Питер, к Сане в гости завалили однокашники, возвращавшиеся из учебного центра в Ногинске, где проходили переподготовку. Служили они на подводной лодке в поселке Гремиха и добирались до места службы оказией, через Североморск. По погоде, катера-торпедолова или посыльного судна нужно было ждать несколько дней, и Саня приютил друзей у себя дома. Каждый вечер мужики устраивали «праздник души». Начиналось все с пива под копченого сига, а заканчивалось спиртом – «шилом» по-флотски, да с жареной картошечкой и квашенной капусткой. При этом традиционно расписывали «Пулю». Играли на деньги – на интерес мусолят карты ведь только «дураки». У Сани денег было не много – все отдал жене с сыном на поездку. Ему-то они зачем – корабль поит и кормит. К тому же, в Преферанс Борисычу всегда везло. А тут накануне отъезда друзей, «барбосу» явно не фартило. Как известно карточный долг – долг чести, а Саня проигрался вчистую. И тут уже хорошо принявшая на грудь братия предложила ему рассчитаться необычным способом. Отдай, говорят, нам, Шурик, собачонку свою. Твои уехали, ты вечно на службе своей, а мы люди холостые, живем в общаге и нам будет в радость за кем-то ухаживать.

Дело в том, что за пару дней до отъезда сын Пашка притащил с улицы грязнущего, обессиленного щенка. Подобрал у гаражей. Обычная дворняга с помесью «водолаза». Жена с сыном отмыли кутенка, обогрели, накормили. Когда на следующий день Борисыч пришёл со службы домой, Пашка первым делом продемонстрировал отцу своего нового друга. Саня не очень этому обрадовался, даже наоборот, был откровенно против этой пищащей, скулящей, везде писающей и все грызущей живности в доме и честно сказал об этом жене и сынишке. Тем более что завтра они уезжали в Питер, и забота о собачонке ложилась на Санины плечи, а у него и так на корабле забот хватает, да и командир вряд ли разрешит держать собаку на крейсере. Пашка разрыдался и не мог успокоиться до полуночи. Жена наехала на Борисыча, а ему скандалить перед их отъездом не хотелось, и он сдался. Однако для себя решил, что при первой же возможности избавится от щенка. Ничего, Пашка забудет о нем у бабушки, и когда приедет обратно в Североморск, не будет так сильно страдать. А если уж придется заводить собаку, то только породистую – элитных кровей и помесей, а не эту простую дворовую шавку. «Барбосу» собачонка была действительно в тягость.

Щенок, как любое существо, нуждающееся в ласке и заботе, быстро «прикипел» к Борисычу и всюду бегал за ним, как хвостик. Саню это несказанно раздражало. Как ни странно, но командир разрешил помощнику приносить щенка на корабль. Моряки собачонку полюбили сразу, а «барбос» его ещё больше за это возненавидел…

В итоге, Борисыч даже обрадовался, когда его друзья предложили ему рассчитаться за карточный долг домашним питомцем. Правда, уезжая, один из них, удерживая скулящего и рвущегося к Сане щенка за пазухой, все же спросил:

- А не жалко, Сань? Все-таки член семьи, Пашка может тебе и не простить? Да и у самого – то сердечко не ёкает?

- Забудь, братан! Вы мои спасители в этом отношении. А Пашке я куплю настоящего «Водолаза», не то, что эта помесь бульдога с носорогом, – только и ответил Борисыч.

Саня даже не обратил внимания, что глаза товарища вдруг стали грустными, он покрепче прижал к себе щенка и не подал «барбосу» руки на прощание. Ребята уехали в Гремиху, а Борисыч о собаке так больше и не вспомнил, как будто её и не было. Моряки как-то спросили помощника о четвероногом друге, но Саня грубо отмахнулся и, заржав как конь, саркастически прорычал:

- А сбежала ваша блохастая шавка! Нету больше пачкуна лохматого! Теперь все служить будете по уставу, как положено, а не с собачками в бирюльки играть! Ишь, псарню они мне тут развести хотели!

…Обо всем этом, Саня вспомнил только сейчас, запершись в каюте и пытаясь успокоить нервный озноб. Ему хотелось провалиться от стыда сквозь все палубы крейсера и дно Кольского залива, как можно глубже под землю…

После обеда, помощник командира ракетного крейсера «Маршал Устинов», капитан-лейтенант Александр Борисович Барбусов надел свою новую шинель, два дня назад сшитую ему в ателье вне очереди, и выбежал на причальную стенку. Вахтенный офицер у трапа только и смог отметить, что глаза у «барбоса» в этот момент были безумные. А когда он увидел, что Борисыч бегает по территории и громко зовет какого-то Пушистика, то вовсе заподозрил неладное и немедленно доложил командиру корабля и доктору. Когда во главе с начмедом на причал с носилками и верёвкой выбежала почти вся боцкоманда, перед ними развернулась следующая картина: «барбос» стоял в ста метрах от КПП, вытянув вперед руки, как будто приветствуя высоких гостей, а к нему от ворот не спеша направлялась собачья стая. Когда расстояние сократилось до пяти метров Борисыч, как подкошенный рухнул на колени. Он рыдал навзрыд и протягивал руки к собакам. Стая молча стояла, сбившись в кучу, наблюдая и оценивая поведение «барбоса». Потом, откуда-то из-за последнего ряда, к Борисычу выбежал белый пушистый щенок, и когда Саня громко позвал его: «Пушистик, прости меня! Иди ко мне!», – запрыгнул к нему на руки. Он слизывал со щек Сани соленые ручейки слез и радостно поскуливал. Двухметровый гигант старался крепче сжимать в своих объятиях маленькую собачонку и даже не заметил, как Пушистик от щенячьего восторга обмочился прямо на его новую шинель. Стая собак ещё минуту наблюдала за происходящим, потом как по команде развернулась и, радостно гавкая, рванула к КПП. Больше её на территории эскадры не видели…