Серенко Дарья Андреевна.
Родилась в Хабаровске 23 января 1993 года. В 1997 году семья переехала в Омск. Окончила балетную школу и омскую гимназию № 75. Студентка Литературного института им. Горького.

Медея

Медея, молчание судорожно твоё
И крик твой, что кровь, оказавшаяся на воле.
Я в хоре. Едва ли ты помнишь лицо моё,
А, может, запомнишь в минуту острейшей боли.
Но косы твои по-варварски вьют клубок
Змей, пожирающих собственный хвост. Опомнись!
Если ещё существует какой-то бог,
То только на сцене. И он надрывает голос.
Ребёнок разверзнутым горлом кровит твою
Грудь, смывая ясоновы поцелуи.
Мне не обнять тебя — я уже пою;
Если мифы не врут, как люди, напропалую,
Значит, всё уже бесполезно, поплачем всласть!
О Медея, скажи мне, кто я, скажи мне, где я,
Дай мне имя, Медея, не дай в забытье упасть…
Рушатся стены. Я плачу с тобой, Медея.
Нет, мы ничего не знаем, мы эхо той,
Чьи косы белы от известковой пыли.
Для нас ничего не продолжено. Значит, стой.
Но фантомные боли
дрожат за спиной,
как крылья.

М-на

Где свет и стыд, и нагота постели,

И женщина, и таинство волос,
И позвоночник — неземная ось -
Натянут в её строгом сильном теле,
И комната вращается от слёз,

морских, нечеловеческих, тяжёлых.

Плывут в открытом космосе воды
Созвездья рыб, и ничего не значат.
А если даже рыба и заплачет -
Воды в воде не увидать следы.
Молчи, покуда всё в тебе иначе,
Покуда море жаждет наготы,

твоей, нечеловеческой, тяжёлой.

И женщина.
Вокруг неё прибой.
И свод воды,
И рокот голубой.

***

Моя сестра, завязанный пупок -

На память бесполезный узелок,
Уткнется головой слепой в живот,
Не сбывшись, поцелует и уйдет.

Её друзья играют в ручеёк,
У них не зарастает родничок,
Я сяду, зареву, как грудничок -
Отныне и меня не происходит.

Любимый встанет рядом — брат не брат?
Мы родинки сверяем, как часы,
Есть у родства особый циферблат,
Свой пояс часовой и свой язык.

Не совпадает? Нет. И слава Богу.

Но вот когда утроба позовет,
А гроб чем вам на свете не утроба?
Я сяду, тоже ткнусь в земной живот,
Дадут сестру и брата мне, но чтобы

Узнала, что узлы — одной рукой.
Сказала, что люблю — и отпускаю
На ручеёк, на счастье, на покой,
На белый свет, на то, чего не знаю…

Часы остановились. Ты со мной
И ты со мной. Дай руку — я слепая.

Китеж-град

А.Г.

Распущены цветы — до будущей весны.
Их солнце созовет на вече человечье.
Деревья как деревни теперь разорены:
Осенняя пора, сеченье золотое
и золотая сеча.
Язык твой — друг твой, он
освоит эту горечь,
Язык твой доведёт
до Китежа тебя.
В ушах — вода и звон, октябрьская полночь
Страшнее самого, наверно, октября.
Бог в помощь, осень в помощь — до будущей весны!
Спроси там обо всём, наш ангел колокольный.
Мы все разорены — и этим спасены.
Мы листья на воде,
мы над тобой летим,
нам за тебя не страшно и не больно.

Ом

Сонное царство, ночлег на качели,
Я в этом городе, как в колыбели,
Звёзды висят надо мной, перебежчицей,
Чем бы ни тешили — лишь бы утешиться.
Я на ветру как свистулька из глины,
Обложат меня тополиной периной -
Взбрело же беречь, чтоб однажды извлечь
Музыку, закостеневшую в речь.
Не чувствуешь скраденных за ночь углов:
Податливы линии сдобных домов.
Ох, лучше бы камень в размякшую спину…
Меня не отпустят. Меня не покинут.
Уйти — как родиться в другом измеренье,
Достойном тебя, твоего утешенья.
Но будто упрёки, выносишь едва
Всю нежность пространства
в канун рождества.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ
По спине — между лопаток — пущена река.
Спи, хороший, будет лошадь, будут облака.
Буду в снах твоих поджарым деревом стоять.
Буду сны твои лелеять, холить, обитать.
И раскидистою болью в маленькой груди -
Тоже буду. Вырви с корнем — в сон пересади.
Там все выболит, плодами в землю упадёт.
Кислый, яблочный, всевышний — наш круговорот…
Реки все впадают в кому. Лёд и белый свет.
Спи, хороший, боли нету, не было и нет.

***

Выпавшая ресница — букашкин мост.
Взгляд отведи, как беду от чужого дела.
Ты растешь на лету — это, кажется, птичий рост:
размах легких уже превысил размеры тела.
Идёшь — а дорога втягивает живот,
И весь ты на полупальцах, в невнятном шёлке,
тебе никто не мешает, но смотрит в щёлку -
это к скважинам глаз приникла душа. И ждёт.

***

Когда ты спишь, тебе я не сестра,
Ты глаз моих не видишь, нет, не видишь,
Не смотришь в них, не знаешь (знаешь!) пра-
правды, ври-иврит-иди же-идиш.
Праправды нет и нет праязыка,
Любимая, сестра ли — разветвленье,
Одна из них в тени, и нет пока
Ни почек, ни плодов, ни искушенья.
Ты спишь, а я одна из берегинь
Названых, кем — не помню, помню голос,
Не помню, нет, ни зги не видно — сгинь,
Когда, как ветка, до тебя дотронусь
Зеленым-липким-первым. И с утра -
Взошло, пора, и я тебя встречаю,
И окна открываю. Я сестра,
А вот кто ты — сама уже не знаю.

КОВЧЕГ
«После нас — хоть потоп», -
Приговаривал Ной,
И ковчег раздавался вширь…
И плодилось зверьё, и прело зерно,
У людей заводились вши.
А никто не знал, ничего не знал,
Были слухи про сорок дней.
Простыней свалявшаяся белизна
Становилась грязней, темней…
И подумал Ной, что пришла пора,
И согнал со стола мышей.
И затих ковчег — на плаву сарай,
И задвигались сотни шей.
И сказал им Ной, что святая кровь
В жилах этого корабля,
Что един язык и на общий зов
Появиться должна земля.
И взревел ковчег, и затих ковчег,
И раздвинулась тишина,
И молился истово человек,
И не трогала мышь зерна,
И забился голубь о потолок
Так, что выпустили его…
Каждой твари — тварь,
каждой твари — Бог,
Выгружаемся, кто живой!

***
Это март
Подвенечная скромность реки
Зазвенели в спине позвонки
Неизменно последний снег воскресает
В первых слезах на холодном ветру
Я умру
Я уже научилась так жить
Просыпаться и быть существительным
Как стул как окно и как пяльца
Я себе не оставила выбора
Придется одушевляться
Потому что стоять в преддверии правды
Попросту лицемерие
Уж лучше ключи подбирать
К выломанным замкам
Никогда никому не верь
У тебя уже есть пред-верие
Это кровь твоя одинокая, бегущая по рукам.
Душа на виду у всех
Хоть бы кто-нибудь взял и обидел
И кому ты нужна в этом марте
Со своими смешными фальстартами
Только Богу
Который уже из зрителя
превращается
в соглядатая

***

Ящерка в банке, шмель в кулаке,
Бабочка в спичечном коробке,
Квёлые яблоки в грязной панаме
И китикет, припасенный в кармане.
Птицы больные по тёмным подъездам,
Крошки и тряпки, ругань соседок.
Птиц хоронили потом повсеместно,
То есть совместно — и крестик из веток.
Все-таки смерть была очень условна -
Птицы с утра появлялись другие,
Снова голодные, снова живые,
Снова, и снова, и снова, и снова.
Но утекает песок из песочниц,
Но забывают, где птиц хоронили,
Ящерок, кошек своих худосочных,
А ведь у каждой из них было имя.
Детство все примет в свой жадный живот,
Всё тянет в рот, что ему интересно.
Доброе злое голодное детство
Весь этот мир с потрохами сожрёт,
Чтобы хоть как-то его уберечь…
Веточка.
Птичка.
Речь.