ЛИТИС

Серенко Дарья Андреевна

Родилась в Хабаровске 23 января 1993 года. В 1997 году семья переехала в Омск. Окончила балетную школу и омскую гимназию № 75. Студентка Литературного института им. Горького.

 

 

 

 

 

* * *

 

Медея

 

Медея, молчание судорожно твоё
И крик твой, что кровь, оказавшаяся на воле.
Я в хоре. Едва ли ты помнишь лицо моё,
А, может, запомнишь в минуту острейшей боли.
Но косы твои по-варварски вьют клубок
Змей, пожирающих собственный хвост. Опомнись!
Если ещё существует какой-то бог,
То только на сцене. И он надрывает голос.
Ребёнок разверзнутым горлом кровит твою
Грудь, смывая ясоновы поцелуи.
Мне не обнять тебя – я уже пою;
Если мифы не врут, как люди, напропалую,
Значит, всё уже бесполезно, поплачем всласть!
О Медея, скажи мне, кто я, скажи мне, где я,
Дай мне имя, Медея, не дай в забытье упасть…
Рушатся стены. Я плачу с тобой, Медея.
Нет, мы ничего не знаем, мы эхо той,
Чьи косы белы от известковой пыли.
Для нас ничего не продолжено. Значит, стой.
Но фантомные боли
дрожат за спиной,
как крылья.

 

М-на

Где свет и стыд, и нагота постели,

И женщина, и таинство волос,
И позвоночник – неземная ось -
Натянут в её строгом сильном теле,
И комната вращается от слёз,

морских, нечеловеческих, тяжёлых.

Плывут в открытом космосе воды
Созвездья рыб, и ничего не значат.
А если даже рыба и заплачет -
Воды в воде не увидать следы.
Молчи, покуда всё в тебе иначе,
Покуда море жаждет наготы,

твоей, нечеловеческой, тяжёлой.

И женщина.
Вокруг неё прибой.
И свод воды,
И рокот голубой.

***

Моя сестра, завязанный пупок -

На память бесполезный узелок,
Уткнется головой слепой в живот,
Не сбывшись, поцелует и уйдет.

Её друзья играют в ручеёк,
У них не зарастает родничок,
Я сяду, зареву, как грудничок -
Отныне и меня не происходит.

Любимый встанет рядом – брат не брат?
Мы родинки сверяем, как часы,
Есть у родства особый циферблат,
Свой пояс часовой и свой язык.

Не совпадает? Нет. И слава Богу.

Но вот когда утроба позовет,
А гроб чем вам на свете не утроба?
Я сяду, тоже ткнусь в земной живот,
Дадут сестру и брата мне, но чтобы

Узнала, что узлы – одной рукой.
Сказала, что люблю – и отпускаю
На ручеёк, на счастье, на покой,
На белый свет, на то, чего не знаю…

Часы остановились. Ты со мной
И ты со мной. Дай руку – я слепая.

 

 

Китеж-град

 

А.Г.

Распущены цветы – до будущей весны.
Их солнце созовет на вече человечье.
Деревья как деревни теперь разорены:
Осенняя пора, сеченье золотое
и золотая сеча.
Язык твой – друг твой, он
освоит эту горечь,
Язык твой доведёт
до Китежа тебя.
В ушах – вода и звон, октябрьская полночь
Страшнее самого, наверно, октября.
Бог в помощь, осень в помощь – до будущей весны!
Спроси там обо всём, наш ангел колокольный.
Мы все разорены – и этим спасены.
Мы листья на воде,
мы над тобой летим,
нам за тебя не страшно и не больно.

 

Ом

 

 

Сонное царство, ночлег на качели,
Я в этом городе, как в колыбели,
Звёзды висят надо мной, перебежчицей,
Чем бы ни тешили – лишь бы утешиться.
Я на ветру как свистулька из глины,
Обложат меня тополиной периной -
Взбрело же беречь, чтоб однажды извлечь
Музыку, закостеневшую в речь.
Не чувствуешь скраденных за ночь углов:
Податливы линии сдобных домов.
Ох, лучше бы камень в размякшую спину…
Меня не отпустят. Меня не покинут.
Уйти – как родиться в другом измеренье,
Достойном тебя, твоего утешенья.
Но будто упрёки, выносишь едва
Всю нежность пространства
в канун рождества.

 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

 

По спине – между лопаток – пущена река.

Спи, хороший, будет лошадь, будут облака.

Буду в снах твоих поджарым деревом стоять.

Буду сны твои лелеять, холить, обитать.

И раскидистою болью в маленькой груди -

Тоже буду. Вырви с корнем – в сон пересади.

Там все выболит, плодами в землю упадёт.

Кислый, яблочный, всевышний – наш круговорот…

Реки все впадают в кому. Лёд и белый свет.

Спи, хороший, боли нету, не было и нет.

***

Выпавшая ресница – букашкин мост.
Взгляд отведи, как беду от чужого дела.
Ты растешь на лету – это, кажется, птичий рост:
размах легких уже превысил размеры тела.
Идёшь – а дорога втягивает живот,
И весь ты на полупальцах, в невнятном шёлке,
тебе никто не мешает, но смотрит в щёлку -
это к скважинам глаз приникла душа. И ждёт.

 

***

Когда ты спишь, тебе я не сестра,
Ты глаз моих не видишь, нет, не видишь,
Не смотришь в них, не знаешь (знаешь!) пра-
правды, ври-иврит-иди же-идиш.
Праправды нет и нет праязыка,
Любимая, сестра ли – разветвленье,
Одна из них в тени, и нет пока
Ни почек, ни плодов, ни искушенья.
Ты спишь, а я одна из берегинь
Названых, кем – не помню, помню голос,
Не помню, нет, ни зги не видно – сгинь,
Когда, как ветка, до тебя дотронусь
Зеленым-липким-первым. И с утра -
Взошло, пора, и я тебя встречаю,
И окна открываю. Я сестра,
А вот кто ты – сама уже не знаю.

 

КОВЧЕГ

«После нас – хоть потоп», -

Приговаривал Ной,

И ковчег раздавался вширь…

И плодилось зверьё, и прело зерно,

У людей заводились вши.

А никто не знал, ничего не знал,

Были слухи про сорок дней.

Простыней свалявшаяся белизна

Становилась грязней, темней…

И подумал Ной, что пришла пора,

И согнал со стола мышей.

И затих ковчег – на плаву сарай,

И задвигались сотни шей.

И сказал им Ной, что святая кровь

В жилах этого корабля,

Что един язык и на общий зов

Появиться должна земля.

И взревел ковчег, и затих ковчег,

И раздвинулась тишина,

И молился истово человек,

И не трогала мышь зерна,

И забился голубь о потолок

Так, что выпустили его…

Каждой твари – тварь,

каждой твари – Бог,

Выгружаемся, кто живой!

 

***

Это март

Подвенечная скромность реки

Зазвенели в спине позвонки

Неизменно последний снег воскресает

В первых слезах на холодном ветру

Я умру

Я уже научилась так жить

Просыпаться и быть существительным

Как стул как окно и как пяльца

Я себе не оставила выбора

Придется одушевляться

Потому что стоять в преддверии правды

Попросту лицемерие

Уж лучше ключи подбирать

К выломанным замкам

Никогда никому не верь

У тебя уже есть пред-верие

Это кровь твоя одинокая, бегущая по рукам.

Душа на виду у всех

Хоть бы кто-нибудь взял и обидел

И кому ты нужна в этом марте

Со своими смешными фальстартами

Только Богу

Который уже из зрителя

превращается

в соглядатая

 

***

Ящерка в банке, шмель в кулаке,

Бабочка в спичечном коробке,

Квёлые яблоки в грязной панаме

И китикет, припасенный в кармане.

Птицы больные по тёмным подъездам,

Крошки и тряпки,  ругань соседок.

Птиц хоронили потом повсеместно,

То есть совместно – и крестик из веток.

Все-таки смерть была очень условна -

Птицы с утра появлялись другие,

Снова голодные, снова живые,

Снова, и снова, и снова, и снова.

Но утекает песок из песочниц,

Но забывают, где птиц хоронили,

Ящерок, кошек своих худосочных,

А ведь у каждой из них было имя.

Детство все примет в свой жадный живот,

Всё тянет в рот, что ему интересно.

Доброе злое голодное детство

Весь этот мир с потрохами сожрёт,

Чтобы хоть как-то его уберечь…

Веточка.

Птичка.

Речь.